Below are the 20 most recent journal entries recorded in volodihin's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Sunday, May 27th, 2012
2:54 pm	А Я ВОТ СМОТРЕЛ ЕВРОВИДЕНИЕ. ДА, СМОТРЕЛ! И ЧТО? А? Был приятно удивлен испанкой. Той самой, которая холера с простора. Чудесный голос. Получил удовольствие от исландцев, потешался, слушая румынов, не без удовольствия наблюдал за идеологически чуждой шведкой. Традиционно, Эстония, хотя это и не та самая мистическая эстонка... И, стыдно признаться, Азербайджан. Ну и бурбабушки тож ничо. Хорошие бабушки. И еще... люто завидовал Азербайджану. Хорошо иметь правительство, которое старается на весь мир показать твою страну умницей и красавицей. Ну почему, твою-то мать... (ДАЛЕЕ ИДЕТ ОБОСНОВАННАЯ КРИТИКА РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭЛИТЫ). (1 Comment |Comment on this)
Saturday, May 26th, 2012
3:27 pm	Всю ночь снились мне яблоневые сады Я шел по бесконечной тропинке. Она петляла, то становилась почти что дорогой, то оборачивалась полоской едва примятой травы, а вокруг цвели яблони -- сотни, тысячи яблонь, бесконечно множество яблонь, и весь мир вокруг меня полыхал огнем яблоневого цветения. А рядом с цветущими стояли те, на которых уже появились яблоки, и даже те, которые обронили яблочный наряд. Я шел по травам, подбирая упавшие плоды, много часов. Я вышел к морю. Море приняло меня ласково. Море подарило мне пригоршню раковин -- маленьких, похожих на веера. У волн прибойных было тепло, и по песку ходила, осторожно ставя лапы на песок, изящная глазастая кошка. Кошка сначала дичилась, потом попросилась на колени. Ноздри ее дрогнули от яркого яблочного запаха... Хороший сон. (Comment on this)
Friday, May 25th, 2012
2:12 am	Евровидение, полуфинал-2, общее ощущение: чередование молдавских песен с цыганскими Македонский бычина, натянув женское платье, неистово ревел на миленькую голландскую корову. А она, нацепив индейские перья, жалобно ему отвечала: му-у, мой любимый, му-у-у-у-у-у! Словацкий бешеный кот шипел и, кажется, даже царапал пластиковое покрытие когтями: у них, котов, знаете ли, весна. Шведская бешеная кошка кружилась в эротической попытке укусить собственный хвост. И похожа она на Бъёрк так же, как одна дворовая полосатая худоба похожа на другую дворовую полосатую худобу... Турецкий Остап Бендер сделал всё, чтобы заглушить облагораживающую его мелодию. Мальта гуляла всю ночь до утра со здобом ши здубом под руку. Норвежец сбацал иранскую цыганочку с выходом. Болгарка три минуты пилила мозг. Ну, и эстонец, на сладкое, научил народы всеевропейской Молдавии настоящему арийскому пению. (5 Comments |Comment on this)
Thursday, May 24th, 2012
1:19 pm	МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ «ЭНЦИКЛОПЕДИЯ» Л.П. РЕПИНОЙ Отзыв на монографию Л.П. Репиной, опубликованный в "Родине" Репина Л.П. Историческая наука на рубеже XX—XXI вв. – М.: «КРУГЪ», 2011. – 560 с. – (серия «Образы истории»). Тираж 1000 экз. В 90-х российская историческая наука выступила в качестве поля, обильно засеянного импортным методологическим зерном. Был произведен перевод и популяризация множества французских, английских, американских трудов, либо посвященных методологическим проблемам, либо содержащих важные методические новинки. Дискуссии, которые велись годами в периодических изданиях, вроде «History and Theory», «Social History», «The International Journal of Interdisciplinary Social Sciences» и т.п. оказались в центре внимания отечественных историков, философов, методологов. Советское время, мягко говоря, не баловало легким доступом к зарубежной профессиональной литературе. Кое-что переводилось, кое-что реферировалось, кое-что приходило в нашу страну на языке оригинала. Однако всё это составляло жалкую струйку по сравнению с тем грохочущим потоком, который был вызван неистовым диспутами по методологии и философии истории в Европе и США. С начала 90-х новая информация хлынула в наши пределы и на какое-то время показалась безбрежным океаном в своей пестроте и сложности. Она, разумеется, мощно повлияла на отечественную историческую науку. Наше время требовало кропотливо и внимательно обобщить всё то, что происходило в западной методологии истории, а также и то, какими оказались плоды столь значительного интеллектуального «импорта» в отечественной науке. Именно эту задачу и выполнила в новой своей монографии Л.П. Репина, известный специалист по вопросам методологии и признанный лидер российской «интеллектуальной истории». В первую очередь автора книги занимали проблемы, связанные с т.н. «постмодернистским вызовом», отчасти дезинтегрировавшим мировое сообщество историков. На страницах исследования дана широкая панорама тех интеллектуальных механизмов, с помощью которых западные историки сформулировали новую, более устойчивую к вызовам извне самоидентификацию своей науки и преодолели определенную растерянность, возникшую под натиском постмодернистов. В монографии видна твердая позиция Л.П. Репиной, явно не сочувствующей процессам дезинтеграции. Напротив, она подчеркивает свой интерес к тем работам, которые подводят базу под «восстановление синтезирующего потенциала исторического знания на новом уровне» (С. 134). Автор видит перспективу в сочетании макро- и микроподходов, опоре нарративных моделей исторического исследования на реальный исторический опыт, отходе от «ложной альтернативы социального и культурного детерминизма» (С. 551). Автор считает, что трансдисциплинарный подход к изучению прошлого не ведет к растворению истории в текстологии. Монография Л.П. Репиной, помимо ее аналитических элементов, представляет собой своего рода краткую энциклопедию теоретических исканий в исторической науке за последние 20-30 лет. Она, в сущности, может служить превосходным «путеводителем» для тех, кто интересуется новейшими теоретическими разработками, но не хотел бы тратить время на долгий самостоятельный поиск вслепую. В подобных случаях можно смело пользоваться книгой Л.П. Репиной: она содержит всё самое главное в концентрированном виде, плюс отсылки к базовым работам, включая сетевые публикации. Полезная вещь. Надо поставить ее на полку – не только как самостоятельное исследование, но еще и как весьма содержательный справочник. Книга Л.П. Репиной демонстрирует широчайший охват материала и способность автора анализировать в динамике генеральные тенденции исторической науки у нас и за рубежом. Работа создавалась на протяжении долгого периода, некоторые ее параграфы уже публиковались в виде самостоятельных работ. Можно констатировать: это творческий успех автора. В то же время, труд Л.П. Репиной оставляет горькое послевкусие. В книге нет разделения между отечественной и зарубежной исторической наукой. Что ж, резонно! Если исчезли идеологические и политические барьеры между Россией и Европой, Россией и Соединенными Штатами, то пропадает всякий смысл воздвигать барьеры в сфере гуманитарных теоретических исследований. Казалось бы, подмороженный в советское время «марксопозитивизм» должен был воспринять методологические новинки Запада, освоить их, а затем обогатить мировое сообщество историков оригинальными теоретическими схемами отечественных специалистов. Работа Л.П. Репиной демонстрирует иную картину, и оптимизма она не вызывает. Да, в России на протяжении 1990--2000-х возникло несколько интересных научных направлений, ориентированных на применение «свежей» методологии. Да, успешно работали такие «зубры», как Ю.Л. Бессмертный, Б.Г. Могильницкий, создавали яркие, парадоксальные работы С.А. Экштут, С.В. Кизюков и М.А. Бойцов, писал последние свои статьи И.Д. Ковальченко (которому, быть может, стоило бы уделить побольше внимания). Но в целом… В целом наша историческая наука демонстрирует скудость методологической мысли. Самостоятельных, незаемных, неподражательных работ в этой сфере удручающе мало. Труд Л.П. Репиной, может быть, и не ставившей себе такой цели, прекрасно показал наше отставание по части теории по сравнению с бурным ее развитием в западной исторической науке. Л.П. Репина еще очень ласкова с отечественными опытами последних десятилетий в сфере методологии. Она деликатно не упоминает о невообразимом количестве теоретических работ, где дурно освоенный опыт чуть ли не прямо противоположных друг другу западных школ, недавнее прочтение отечественных «новинок» столетней давности и память о трудах советской поры перемешаны в невообразимый салат без смысла и логики; где из огромных цитат составляются бессистемные коллекции на десятки и сотни страниц. Поэтому фундаментальную монографию Л.П. Репиной следует воспринимать еще и как вызов. Автор со всей наглядностью показал слабое место в позициях российской исторической науки. А где слабое место – там и творческая перспектива. Надо надеяться, что книга послужит стимулом для тех, кто имеет вкус к теоретическим штудиям и чувствует в себе силы активно работать в этой сфере. «Историографическая ситуация настоящего времени свидетельствует о ярко выраженной рефлексии историков над проблемами исторического исследования и способами построения исторических текстов», -- пишет Л.П. Репина (С. 557). Там – да. Здесь – пока, к сожалению, нет. А пора бы… (2 Comments |Comment on this)
Tuesday, May 22nd, 2012
11:50 pm	"Большая собака". Мой рассказ из "Беспощадной толерантности". Часть 4 В кабинете Бориса Вениаминовича северная провинция была занята бассейном, а восточная – массажным столом. Получив от секретарши Патриарха законное право на пять минут доступа к персоне, Иван Иванович с Варнаком миновали два кордона из живых бойцов, ай-тест, рентген-контроль, робота со встроенным пулеметом и дежурную ведьму. Добравшись до кабинета, они окунулись в мир сладостных ароматов. Цепочка мокрых следов тянулась с севера на восток. Обнаженный Ботвинник лежал на сметанно-белых простынях, а массажистка умащивала его тело благовонными маслами. Борис Вениаминович, сухонький старичок со слуховым аппаратом… «Нельзя так думать, -- поправил себя Тяжелов, -- не старичок, и аппарата нет, и никакой он не сухонький, а бодрый адмирал корпоративной эскадры, стратег, чутко вслушивающийся в биение ритмов макроэкономики». Так вот, Борис Вениаминович, некрупный главнокомандующий бизнес-империи, на вид совсем юноша, довольно почмокивал, принимая искусство титанической женщины желтой дряблой кожею («Нельзя так думать! Это не дряблость, а узоры мудрости, это не желтизна, благородная расцветка бильярдных шаров!»). Негритянка («афророссиянка!») под два метра ростом и с мускулатурой борца-вольника тянула центнера на полтора. «Как же они…» -- на мгновение задумался Тяжелов, но сейчас же запретил себе размышлять на эту тему. А то ведь далеко зайдешь! Иван Иванович поклонился Ботвиннику в пояс. Варнак судорожно скопировал его поклон. Черная валькирия не обратила на них ни малейшего внимания. Борис Вениаминович с неторопливой царственностью повернул голову и, одарив посетителей благосклонной улыбкой, изрек: -- Н-нус, ждал, что понадоблюсь. Сколько позиций, Ваня? Две? Или, может быть, три? «Сначала голову повернул, и только потом улыбнулся. Добрый знак! В хорошем настроении. Вот если бы наоборот….» -- «Экологиста» и «этнокредитора» в одном лице добыл я, Борис Вениаминович. «Феминистка», правда, скверного качества, имелась у Волка… Ботвинник удивленно повел бровями. «Надо же, -- прочитал Тяжелов по его лицу, -- и от блохастого какая-то польза…» -- …Афроспидоветерана предоставил мой парень, -- продолжил Иван Иванович и указал на Варнака. Тот зарделся. – Активист гей-движения у нас и так… -- Сакс. -- Да, Борис Вениаминович. Вы понимаете наши проблемы, как никто! -- Дальше, Ваня. -- Волк – официальный православный. -- Предвидел. Это всё? -- Всё, Борис Вениаминович. Но даже если мы закрываем эту вакансию… -- Ваня, ты многословен. Место для молодого дарования. Которое мысленно клянет сейчас последними словами Волка, притащившего на хвосте проблему. Молодое дарование смущенно разглядывало пол. -- И его можно понять. Итак, джентльмены, вы всё никак не хотите уяснить: тут вам не тропики, тут зима длится все четыре сезона! А значит, готовиться к ней тоже надо всегда. То есть заранее. Задолго. Еще не закончилась вчерашняя зима, а уже надо быть готовым к завтрашней. Россия-с. Тяжелов почтительно склонил голову. По опыту он знал: если Патриарх завел разговор о вечной зиме, значит, поможет. Вот если бы о вечнозеленых кактусах, тогда – плохо. А если о вечной молодости, тогда – хуже некуда… Если стихийное бедствие обитает на верхнем этаже твоего дома, то ты к нему постепенно привыкаешь. «Но, конечно, нельзя так думать: стихийное бедствие! Следует мыслить о созидательной стихии…» -- …И я к зиме подготовился загодя! – продолжал свой монолог Ботвинник. – Ваня, уволь афроспидо, оно больше не нужно. Варнак застыл в изумлении. Тяжелов, зная, как оно дальше будет, повиновался, не задавая вопросов: -- Да, Борис Вениаминович. Мы всё сделаем, как Вы скажете. -- Похвально. Что это за нерусское имя такое – Гарри? Подозрительное имя. Вот я вам представлю будущего членсовета директоров с прекрасным, символическим именем Наташа. Что может быть приятнее на слух? Повернись к ним лицом, Наташенька. Массажистка повернулась медленно и страшно. Терминатору засадили в спину пару автоматных пуль, и он, почувствовав неприятный зуд в левой лопатке, оборачивается, желая отыскать виновных и примерно наказать… Именно так повернулась эта женщина. Тяжелову на миг показалось, что он слышит металлический лязг. -- Наталья Файзуллоховна Мбога, прошу любить и жаловать! Улыбнись им, милая. Наталья Файзуллоховна улыбнулась. Как чемпион мира в тяжелом весе улыбается парням, которые встретили его в подъезде, попросили снять обручальное кольцо и пригрозили в случае отказа набить морду. «Я бы и раунда с нею не выстоял…» Мышцами лица Иван Иванович робко сказал титанической женщине: «Сдаюсь сразу. Только не бей меня». -- Я вижу, вы друг другу понравились. Очень рад! Наталья Файзуллоховна – не только прекрасный специалист в своем деле. Она еще и участник подавления католического путча в Варшаве, почетный ликвидатор Белоруссии, кавалер ордена на «За непримиримую толератность». Помните, за что их давали, Ванечка? -- События в Йоханнесбурге, Борис Вениаминович. -- Совершенно верно! За охрану первого гетто для белых в ЮАР, драгоценный мой. Ветеран? О да, несомненный ветеран, джентльмены. Осмелится ли кто-нибудь не признать, что она – афро? Я бы не осмелился. Хотя, по чести сказать, чистокровным афро был только ее дедушка из Лесото. Бабушка и мама – русские, а отец – великолепный экземпляр из Куляба, что на реке Яхсу… Наташенька, как называется горный хребет по соседству с родным городом твоего батюшки? -- Хазратишох! – рыкнула йотунша. -- Слышали? Тысяча и одна ночь, джентльмены. Впрочем, «кредитор» у нас уже имеется, он же «экологист». А так бы еще одно место освободилось... Что касается СПИДа, то, как выяснил при осмотре мой личный врач, доктор медицинских наук Карабаев, бедная женщина страдает он неизлечимой болезни вот уже целую неделю. Наташенька, радость моя, покажи им справку… Тяжелов предпочитал женщин. Но не до такой степени, чтобы с наслаждением разглядывать место, откуда почетный ликвидатор Мбога вынула справку. -- На случай, если кто-то усомнится в ее подлинности, у нас есть Сакс, -- прокомментировал Патриарх. Тяжелов кивнул. Да, Сакс – это сталь. Сакс -- это броня. Сакс не позволит. -- Ну и на десерт… Джентльмены, два года назад, когда закон о квотах на нетрадиционные религиозные движения только обсуждался в прессе, я на всякий случай – заметьте, драгоценные мои мальчики: на всякий случай! – помог в регистрации Блистательной Церкви Адептов Святого Элвиса… Наташенька, помолись, заянька. Титанида откашлялась и, закатив глаза, произнесла нараспев: -- Oh, Elvis! Ангорский кот, мирно почивавший на рабочем столе Ботвинника, вскочил, как от пожарной сирены, и, прижав уши, громко зашипел на звук. Хвост его бился в истерике. -- Наташенька, пташечка, еще немножко. Закрыв очи, эбеновая Афина завыла: -- Only you-u-u-u-u-u-u!!! -- Достаточно, фрикаделюшка. Сто сорок кило счастья… Кот в ужасе забился под стол. Взглядом он измерял дистанцию до двери, а в глазах плавала обреченность: «Не успеть!» -- Как вы могли убедиться, джентльмены, перед вами – леди, достойнейшая во всех отношениях. Неужели мы не дадим ей место в совете директоров? «И твой контроль над Советом директором усилится еще на одну позицию…» Машинально додумав это рискованное рассуждение до финальной буквы, Тяжелов моментально запер его в самом темном подвале сознания, а ключ выбросил в пропасть. -- Всё будет сделано, как вы скажете, Борис Вениаминович, -- ответил он. -- Не сомневался. Вам требовалась вакансия, Ванюша? Теперь она у вас есть. Впрочем… -- Ботвинник с азартом похлопал сто сорок кило счастья по крупу, -- впрочем, сделайте еще одну маленькую паузу. В Думе идут дебаты по закону о квотах для церебральных паралитиков и коматозников. Придержите реестр Совета директоров до полуночи, чтобы… э-э-э… не подпасть под новую масштабную гуманизацию. Если до нуля часов не опубликуют, то в одну минуту первого проведите электронную регистрацию списка. Обратной силы, как говорится, не имеет… Дочь экземпляра из Куляба величественно повернулась к Тяжелову кормовой надстройкой. Вновь открывшийся пейзаж вызывал у Ивана Ивановича безотчетную тревогу. Интуитивно он пришел к выводу, что даже в этой позиции сокращать дистанцию с Натальей Хазратишоховной опасно. «Лягнет не глядя – и сразу насмерть!» -- Гениально! – в восторге прошептал Варнак. -- Что? Что вы сказали, молодой человек? – заметил его Борис Вениаминович. До того Патриарх смотрел на Тяжелова, разговаривал с Тяжеловым, требовал ответов Тяжелова, а Варнака не отличал от незаполненных живой плотью пространств кабинета. -- Гениально, Борис Вениаминович! С этой Церковью Адептов… ход мастера! Нет, это ход гроссмейстера! Он войдет в историю отечественного бизнеса. -- Мирового бизнеса, -- спокойно поправил его Ботвинник. Тяжелов мысленно прикинул: «Перебор? Трудно сказать…» Улыбка Патриарха стала чуть более тусклой, и по этому признаку Иван Иванович понял: время доступа к персоне исчерпано. -- Мы искренне и глубоко благодарны вам, Борис Вениаминович, за вашу мудрость и опыт, за ваше блистательное предвидение. Что бы мы без вас делали! -- этот скромный, классического типа комплимент Тяжелов сопроводил глубоким поклоном. Кости неприлично скрипнули. «Теряю форму…» Слева до его слуха донесся негромкий, но отчетливый стук. Варнак стоял на коленях, упираясь в пол обеими ладонями и лбом. «Любопытно, чем же Юра стук-то произвел?» Борис Вениаминович оценил его рвение с теплотой в голосе: -- Ну вот, а я уж на старости лет не ожидал, что найдется кто-нибудь, до конца понимающий суть современной корпоративной этики... Вы свободны. Вы совершенно свободны! В 00.05 следующих суток Тяжелов позвонил Варнаку. Тот ответил мгновенно, поскольку вот уже полтора часа созерцал трубку с нетерпеливой страстью футбольного фаната, вынувшего из холодильника пиво в ожидании полуфинала. -- Юра, место ваше. -- Ивванваныч! Век не забуду! По гроб жизни благодарен… «Попытается подсидеть месяца через три, -- оценил молодое дарование Тяжелов. – Смирится с неудачей и будет неплохим помощником еще года два. А потом уйдет на повышение к конкурентам. Уведет клиентскую базу. Большей частью липовую, -- если вовремя отследить, что парень уже в поиске…» -- Поздравляю, Юра. Вы этого достойны. Вы вообще полны достоинств. В добрый путь! -- А как же… закон о квоте на церебральных паралитиков и коматозников? -- Дебаты отложены. На этот раз не сошлись во мнениях, кто именно будет представлять их интересы… Взамен принято постановление об обязательном перекрашивании кожи на лице, шее и ладонях в зеленый цвет – чтобы не возбуждать межрасовой розни. Правда, зелененькими мы будем только в рабочее время. Домой можно отправляться, предварительно сняв краску. -- А… Ну, это для нас ерунда. Зеленая кожа – это ж не на четвереньках ходить! От сердца отлегло… -- Вообще-то, я пошутил, Юра. Трубка набухла неловким молчанием. Миновала секунда, две, три… -- Ну… еще раз спасибо огромное, Иван Иванович… Нажав на отбой, Тяжелов мысленно констатировал: «Далеко пойдет…» Варнак занял его место через месяц. (1 Comment |Comment on this)
11:49 pm	"Большая собака". Мой рассказ из "Беспощадной толерантности". Часть 3 Варнак обратился к Тяжелову с укоризною: -- Иван Иванович, вы знаете, я готов к любым неожиданностям, если меня заранее о них предупредят. Но я ведь ничего не знал! Я не понимал истинных размеров затруднения! Это же такая тонкая работа! Я бы смог ее решить за неделю! Но за несколько часов? О! Я… Варнак ждал, что его прервут. Тяжелов не торопился. Он давно понял: если подчиненный хочет, чтобы начальник почувствовал себя виноватым, то начальнику полезно, чтобы подчиненный ощутил себя идиотом. Варнак, прокрутив свои «я не знал, я не понимал, я бы смог, я бы в любом случае не смог и я всегда готов» раза три, начал сбиваться. Когда он заходил на пятый виток, окружающие уже смотрели на него с ярко выраженным офисным сочувствием. На седьмом витке Варнак сдулся и замолчал с несчастным видом. «Парень в хорошей форме», -- удовлетворенно отметил Тяжелов. Сам он в молодые годы затыкался витке на пятом-шестом. -- Юра, вы по делу что можете предложить? -- Ну… -- Варнак, собираясь с мыслями, вынул из кармана платочек, мелко промокнул им лоб, вытер щеки, подбородок, шею. – У меня есть одна правильная знакомая в Общине святых вегетарианцев последних дней. С ней можно бы как следует поговорить, обещать, сколько надо, – девушка лоу-мидл… Она, конечно, активистка-антиглобалистка, но при правильном подходе к делу пойдет и в активистки-глобалистки… вы понимаете, о чем я говорю? Сакс посмотрел на Тяжелова уныло. Волк – с иронией. Волчья баба – с сомнением. Надо же, кто она такая? -- никто, элементарная частица, фитюлька от часов, а ведь тоже соображает… -- Юра… -- устало заговорил Тяжелов. – Юра! Вы же серьезный человек. -- «Одна правильная знакомая»… Ну да. Конечно же… -- передразнил Волк, подняв брови. Варнак поник. Совсем поник Варнак. «Понимает». -- Короче говоря, Юра, в таких делах требуется надежность. В ответ Иван Иванович услышал печальный вздох раскаяния. У Тяжелова оставался всего один маршрут. Наверх. Он вынул платочек, промокнул вспотевший лоб… вынул еще один платочек… с оторопью посмотрел на оба и спрятал их во внутренний карман. Глянул на Сакса. Тот кивнул с приличествующим случаю сочувствием. Глянул на Варнака. Тот, отворотясь к окну, пробормотал слово «патриарх». Иван Иванович понял, что опять держит в руках два платочка, но когда успел вынуть их по второму разу – неясно. При всеобщем молчании Тяжелов набрал номер. Не успев сказать ни слова, он обрел из телефонных глубин откровение: «Вас ждут через двадцать минут». И гудки. -- Так. Так… Федор Мартинович, на регистрацию список отправите, когда я велю и в том составе, который, надеюсь, сейчас окончательно прояснится. Сейчас вы свободны. Андрей Андреевич и Елизавета Патрикеевна… -- Потаповна! – взвилась лиса. «Час от часу не легче» -- …и Елизавета Потаповна – до завтра. Юра, пойдете со мной. Варнак побелел. Иван Иванович мысленно похвалил его: правильный цвет принял парень, руководство любит едва живых. Сакс откланялся. Варнак принял успокоительное. Патрикеевна, рассыпая искры ярости, подошла к Ивану Ивановичу -- Вы знаете, кто мой отец? «Потап», -- чуть было не ответил ей Тяжелов. -- Лисонька, не надо. Ты ж мне сама… насчет людей… Лиса сердито посмотрела на Волка, смягчилась и продолжила иначе: -- Мой отец будет рад с вами познакомиться. Ну очень рад будет! Иван Иванович пробурчал невразумительное согласие. Потом – хоть пятьсот Потапов. И тысяча Патрикеев. Но потом. Волк сделал своей спутнице знак, мол, подожди, сейчас тут у меня… на минуточку. В ответ он получил знак, мол, минуточку – ладно, а потом давай это самое уже отсюда… Рыжая хвостатая вышла. -- Иван Иванович, простите, пять минут? Конфиденциально. -- Три. Юра… будь у себя, я зайду. Варнак усомнамбулил в свой кабинет. Тяжелов посмотрел на Волка с особенным значением: «Друг мой, я так хотел бы задержаться, поболтать с тобой о том и о сем, но через две с половиной минуты попрошу сходить к едреням». -- Иван Иванович, простите, я к вам с полным уважением отношусь. Вот только одно важное наблюдение хочу рассказать. Нет, правда. -- За что ж мне вас прощать, Андрей? -- А вот как раз-то и за него. -- Ничего не обещаю заранее. В том числе и простить. -- А я и не надеялся. Нет, серьезно. Вы только выслушайте внимательно. Тяжелова начал раздражать этот разговор. Что бы там ни пришло в голову этому очень бойкому и очень обаятельному парню, но пока он всего лишь щенок, попавший в корпоративную обойму исключительно благодаря… временным, скажем так… финансовым затруднениям. «Только из-за крайней надобности». И этот щенок страсть как хочет порычать на него, на большого матерого пса. Надеется, что всё ему с лап сойдет. Впрочем, сам Тяжелов уверен: да, сойдет. Хотя следовало бы цапнуть как следует. Но почему-то… сойдет. Не станет он грызть щенка. Какой-то он… свой, что ли? Щенок этот. -- Наблюдение моё будет о собачьих… -- начал Волк, усмехаясь. – Фамилия у меня, видите ли, такая, к мыслям о собачьих очень располагает. Хотя по натуре я совсем не волк… Нет, реально. От первых его слов Тяжелов вздрогнул. Надо же быть такому совпадению! -- Так вот, кажется мне, что все люди… нет, ну там, люди – не люди, а все мужчины – уж точно… В общем, все люди делятся на четыре группы. Первая группа – люди-шакалы. Они никогда не лезут в серьезную драку, они крошками с чужого стола питаются. Вторая группа – люди-волки. У них правило: чужих грызть всегда, а своих – только если от них вдруг запахло слабостью. Нет, верно же? Тяжелов машинально кивнул. Впрочем, его собеседнику подтверждение не требовалось. «Это у него фигура речи такая», -- отметил Иван Иванович. -- Еще одна группа – люди. Ну, то есть люди как люди. Нормальные люди, ни в каком месте не собачьи. С ними всё понятно, тут и разговора нет. Зато с последней группой понятного мало. Это люди-собаки. Они шакалов презирают, а волками тихо брезгуют, вот только быть нормальными людьми очень боятся… Нет, знаете, почему? Он не дождался на сей раз от Тяжелова ни кивка, ни улыбки, ни слова заинтересованного. Тоской веяло от этого Волка-неволка. -- Иван Иванович, людьми они боятся быть из-за опасения: вот, думают они, за людское нас волки загрызут… Собаки – они ведь какие? Рядом с волками лишний раз тявкнуть опасаются. А такого бояться не надо. Волки все равно когда-нибудь загрызут, они собак потрохами чуют. Вернее, не собственными зубами загрызут -- отдадут шакалам, а сами будут стоять рядом и стеречь, чтобы не убежала собака, пока стая шакалов ее грызет. Им нравится такая забава, Иван Иванович… В общем, у тех, кто собака, вся жизнь – одна тоскливая проблема. Тяжелов, ни слова не говоря, развернулся и ушел. Щенок! (Comment on this)
11:48 pm	"Большая собака". Мой рассказ из "Беспощадной толерантности". Часть 2 Можно было объявить финиш, распустить умных, оставить Волка и объяснить ему кое-что. «Хорошо сегодня прошло. Быстро», -- с удовлетворением отметил Иван Иванович. Прошлый раз валандались двое суток: таджЫк оказался тайным молдаванином, а штатный спидоносец нагло помер, не предупредив учредителей заранее… А сейчас? Благодать, полная гармония. Но тут всю гармонию испортил Волк. Он поднялся из кресла и заговорил зычно, бурно, отчасти матерно. Суть его речи Тяжелов с непривычки уловил далеко не сразу. -- …с этим угробищем… мать твою… задротом заразным… абортофилом… мы, сука… одиннадцать, бл…дь, тысяч!.. еще с пидорами какая-то… всюду пидоры!.. неужели нельзя без пидоров?.. не хватает педофила вонючего… упыри… или сразу штаны снять и задницу расставить гостеприимно… что за жизнь, это что, с-сука, за жизнь такая… мои честно заработанные… одиннадцать же тысяч – и прямо на хрен!... разводилово… Как раз напротив Волка, через стол, сидел Федор Мартинович Сакс. Он слушал волчью речь со всем вниманием, тщательно, будто живой магнитофон, записывающий каждый звук для истории. Даже усы его застыли в немом смирении. Но Волку страшно не нравилось выражение глаз Сакса. Юрист как будто нечто подсчитывал, запустив металлически-холодную программу статистических подсчетов прямо в живое словесное тело речи. Чем дальше, тем больше не нравилось оратору пощелкивание костяшек на невидимых счетах, спрятанных где-то там, в черепной коробке Сакса. Сердясь на него, молодой штурман русского бизнеса постепенно перестал обращать внимание на всех прочих, упер кулаки в стол и стал медленно приближать свое лицо к лицу юриста. Дистанция между их носами постепенно сокращалась… сокращалась… сокращалась… цветы красноречия становились всё более радикальными… по-латински прямому и по-русски мощному носу Волка оставалось всего два-три сантиметра до тарана, и рыхлый, пористый, крючковатый нос Сакса уже затрепетал в чаянии страшного удара, ледяной стихии, врывающейся в трюмы, а потом и неминуемого поворота оверкиль. Вдруг две черные щеточки Федора Мартиновича разом опустились вниз и совершенно утратили доблестное сходство с баронскими усами, разом уподобившись усам киргизского батыра. От неожиданности Волк онемел. Словоизвержение его прервалось на полуслове. Так и застыл он в тщетном предвкушении победного тарана, а галстук его по пояс вошел в чашку с кофе и радостно плескался там. Тяжелов с солидной опытностью обратился к Саксу: -- Ну, Мартыныч, по усам твоим чую: натекло? Юрист, небывалым усилием размыкая контакт с гипнотическим взглядом Волка, ответил: -- В самый раз, Иван Иванович… Всё то время, пока Волка штормило, Сакс флегматично подсчитывал в уме: «Это статья “за разжигание”… это – “за возбуждение”… эта – “за недостаточную убежденность”… это – “за неуместные колебания”… это – “за сомнения, выраженные публично”… а это – опять “за разжигание”. Старая добрая знакомая, самая древняя статья во всей обойме». На пятой минуте Федор Мартинович хладнокровно констатировал: «А вот теперь в сумме натекло на “за попытки пересмотра”. Пункт “б”: с отягчающими -- до восьми лет». -- Что… «натекло»? – хмуро осведомился Волк. Распрямившись и встав за спинкой офисного кресла, он принял гордую позу пастыря, вещающего в вертепе. Сакс промедлил с ответом не более чем на секунду. -- Драгоценный Андрей Андреевич! Традиции нашей корпоративной этики предполагают неизменно уважительное отношение к региональному бизнесу. В духе мультикультурности и развития полиполярного диалога, мы всегда с большим вниманием выслушиваем суждения наших партнеров, не интегрированных в деловую этику центра. Для нас весьма ценно то своеобразие, которое вносит в предпринимательскую активность любой локальный тренд бизнес-культуры. Даже если первые шаги партнера в рамках давно освоенной нами сферы манифестируют некое расхождение с устоявшимися нормами коммуницирования, не сводимое к конвенционно принятым параметрам, мы считаем своим долгом проявить понимание в отношении избранного им ракурса восприятия общественной реальности и дать полную информацию о перспективах подобного рода действий. В данном случае имеется в виду достижение определенного уровня неконтролируемости предполагаемых последствий при выходе информации за пределы узкого круга лиц. Тяжелов не без удовольствия мысленно перевел: «Тупое провинциальное мурло! Себя и нас подставляешь». -- Ё… -- смутился Волк. -- Это ж я мягко… Патрикеевна живенько повернула к нему острое птичье лицо: -- Переборщ, Дрюшенька. Ты зацени: где мы, чо мы… Люди тут… Ты давай, это самое… на фига? Глянь вокруг, как здесь воще… Ну? Ты же умный же… Тяжелов опять занялся мысленным переводом: «Милый, ты погляди на эти рожи, тут одна жлобина московская на другой жлобине московской сидит и третьей погоняет. Нормальных-то людей нет, и мурло это тупое столичное, которому ты жизнь разъяснял, оно все равно не поймет и не оценит. А другие упыри, они что, слушать тебя станут? Не мечи ты бисер перед свиньями…» -- Что, и про пидоров совсем нельзя? – вежливо осведомился Волк. Не понимает… но хоть начал понимать, что не понимает. Сакс под столом передал Тяжелову записочку. Ивану Ивановичу нравилось звонкое слово «пидор». Минимум звуков, максимум отношения. Но ни одна живая душа даже под дулом пистолета не заставила бы Тяжелова, его, это слово, не что произнести, а даже громко подумать. Только-только подумаешь такое слово, и на лице сейчас же высветится статья «за экстремизм». Огромными фосфоресцирующими буквами. -- Андрей Андреевич, если в ближайшую неделю к вам не явится следователь от одной из надзирающих организаций, вы будете должны нам всем, здесь сидящим, по гроб жизни. Тихонечко, Андрей Андреевич. Сидите тихонечко. Не дожидаясь ответа, Тяжелов воззрел в тот комканый листочек бумаги, который сунул ему Сакс. Там значилось: «Только из-за крайней надобности. И при первой возможности». Тяжелов понимающе улыбнулся Федору Мартиновичу. А про себя сделал зарубку на память: «Не станем торопиться. Хоть один у нас живой человек будет». И тут Волк неожиданно ударил себя в грудь и поклонился всем присутствующим в пояс, на половине поклона ловко отведя лоб от спинки офисного кресла. -- Простите меня, люди добрые! -- Э! – Растерянно крякнул Варнак. – Вы… что? Волк поискал взглядом икону, и, не найдя, перекрестился на потолок. «Ну да, формально в том направлении до неба ближе…» -- отметил Тяжелов. -- Не вините меня, простого русского парня! Грешен! Перед всеми, открыто говорю! Чистую правду! Всё как есть! Он ахнул еще один поклон. Макушка его оказалась скрыта столом от взоров собеседников, и, кажется, на протяжении пары секунд разговор немо продолжала крепкая корма Андрея Андреевича. -- Вы… у нас тут… не… -- пытался объяснить корпоративную этику Варнак. Нимало не обращая на него внимания, провинциал воскликнул: -- Проверял вас, добрые люди! Хотел доподлинно узнать: нет ли среди вас разжигателей? Теперь вижу: всё хорошие русские люди собрались! Ну, простите меня, необразованного! Простите, неопытного! Простите и жизни меня научите в вашем в великом в столичном городе! Кто я такой? Раб Божий, обшит кожей, ума палата, а ключ потерян... Не обессудьте, хотел как лучше! Учите меня, учите! Квалифицирующие признаки всех статей, черной стаей круживших только что над Волком, растаяли в один миг. «А беглый-то ушел! – всплыли неведомо откуда архаичные словеса в голове у Тяжелова. – Ловок!» В третьем поклоне Волк сложился перочинным ножиком. Тяжелов отчетливо услышал, как коленка стукнула Андрея Андреевича по скуле. «Юрод! Но какой хитрый…» -- Иван Иванович, вы позволите просветить? Тяжелов кивнул Варнаку. -- Андрей Андреевич, вы с самого начала неправильно нас поняли. Вы христианин? Очень хорошо. Разве у нас кто-нибудь запрещает быть христианином? Да ни в коем случае. У нас в стране – свобода совести, а в корпорации – абсолютная, ничем не ограниченная толерантность… Вы ведь честно оформили визу на христианское вероисповедание в реестре официальных христиан? -- Честнее некуда! – отозвался Волк. -- И честно перерегистрируетесь каждые четыре месяца? -- Ни разу не забыл в течении пятнадцати лет. «Силен брат!» -- сам Тяжелов потихоньку ездил в одну дальнюю деревенскую церковку и очень старался не попасться в зубы корпоративной безопасности, органам конфессионального надзора или, еще того хуже, активистам из Общества реального гуманизма. Ни в коем случае. Отгуманят по полной потери статуса… А каждый раз стоять в километровых очередях, добиваясь продления визы, ему не хватало духа. Это же такая тоска! Да еще в его возрасте… Крестик он, разумеется, не носил. Только на Рождество и под Пасху Тяжелов надевал его… и не снимал, обливаясь потом от ужаса, по три часа в сутки. …Варнак продолжал: -- И честно платите государству пошлину за принадлежность к традиционному вероисповеданию? -- Не жалея денег! Даже таких. -- И честно прошли проверку на склонность к мракобесию? -- Не жалея нервов! Даже столько. -- Что ж, -- в голосе Варнака появилось большое моральное удовлетворение, -- тогда у нас осталась всего одна маленькая проблемка. Это даже не проблемка, а… кило убытка! Непрошибаемый топ-менеджер позволил своему голосу пять молекул истеричности. Или у нас не идет конвергенция полов? И взрослому серьезному мужчине запрещено хоть ненадолго раскрепощать внутреннюю женщину? Тяжелов очень хорошо понимал Варнака. Парень из провинции только что порушил ему отличный шанс приподняться. И как порушил? Да сам того не зная, на ровном месте! Волк хмуро смотрел на Варнака. -- Ну о какой еще подляне… э-э-э… о каком еще шаге в сторону подлинной цивилизованности я не знаю? Варнак честно, печально, солидно, почти не показывая превосходства «центрового» над деревенщиной, объяснил: -- Эх, Андрей Андреевич! Если в Совете директоров есть хотя бы один представитель религии, которая официально признана традиционной, то обязательно надо выделить место для представителя религии, которая традиционной еще не признана. «И это как раз то место, которое обещано, при хорошем раскладе, самому Варнаку», -- отметил Иван Иванович. -- Ё… -- зафиксировал поступление новой информации речевой аппарат Волка. Сакс пожал плечами: -- Может, вы какой-нибудь нетрадиционный христианин? Церковь бушлатников и трубкозубов? Церковь постмормонов? Священный союз христопродавцев? Церковь антипедерасистов? Собрание искателей трех трансгуманных сокровищ? -- Да нет, обычный православный. (Comment on this)
11:47 pm	"Большая собака". Мой рассказ из "Беспощадной толерантности". Часть 1 БОЛЬШАЯ СОБАКА Либерпанк-притча -- Феминистку со стороны брать не будем, потому что феминистка у нас есть. Это я. Главный юрист корпорации, Федор Мартинович Сакс, среагировал моментально: -- Располагаете ли вы должными доказательствами? Тут, знаете ли, непростой вопрос, кого мы можем считать просто феминисткой, а кого – феминисткой в юридическом отношении… Две справки легли перед ним на стол. Сакс изучал бумаги на протяжении пяти минут при общем молчании. Затем вздохнул с профессиональным унынием и уставился в точку на стене прямо над головой Патрикеевны. Тощий, с идеальным воротничком, стареющий крашеный брюнет, он застыл, как таракан, высчитывающий маршрут партизанской перебежки через открытое пространство на кухне. Лишь две тоненьких черных щеточки над верхней губой шевелились, выдавая ритм его размышлений. На феминистку Патрикеевна похожа не была. Совсем. Собственно, и отчество у этой огненно-рыжей барышни с волосами до пояса, собранными в хвост, было какое-то другое. Точно другое! Иван Иванович Тяжелов, проводивший собрание почтенных учредителей “Рустеха”, силился вспомнить его, но не мог. «Елизавета чеевна Патрикеева, -- напомнил себе -- но чья она… чеевна? Или, вернее, кого она чеевна?» Память решительно отказывала ему от дома. Память в манере оскорбленной невинности выговаривала ему: «Мы же с тобой договорились – Патрикеевна. Ведь так? Патрикеевна, и точка. Как – почему? Потому что лиса!» Входная дверь в апартаменты памяти захлопнулась с треском. Сакс, наконец, отмер. -- Иван Иванович, ну что вам сказать? Слабовато, но доказуемо. -- Обрисуйте. -- Ну-у… Елизавета э-э-э… госпожа Патрикеева… «Тоже сбивается!» -- обрадовался Тяжелов. -- …в течение двух лет состоит почетным членом в Обществе непримиримой борьбы за матчество. Иными словами, за то, чтобы дочерям давали отечество не по отцу, а по матери, и называли бы его матчеством. Можно, конечно, проверить, но я и без того абсолютно уверен, что в федеральном реестре истинно-феминистических групп вышеупомянутое Общество присутствует… Патрикеевна энергично закивала. Мол, конечно, присутствует. Как ему не присутствовать? -- …В то же время, прописано названное Общество, вернее всего, не в золотых разделах и даже не в красных. Либо синенькие, либо зелененькие страницы. Хорошо, если не желтенькие, это уж совсем не пригодно... -- Зеленые! Нечего тут проверять. Сама проплачивала! – гневно заявила собравшимся Патрикеевна. Сакс терпеливо переждал шум ее слов и продолжил с того места, где его перебили: -- Для нашего уровня – не тот цвет. Но в соучредителях Общества числится Розалия Кун, а это многое меняет. -- Та самая? – уточнил Тяжелов. – Неужто та самая? -- Других не держим, -- твердо ответствовала Патрикеевна. Розалия Кун – это боец. Кто из гособвинителей, полезет в серьезную драку, увидев ее имя? Только вконец безбашенный карьерист. Это ведь именно она отсудила у ГлобалНано полмиллиона евродолларов только за то, что тамошний финансовый директор завел кактус, похожий на фаллический символ… -- Годится, Федор Мартинович. Под мою ответственность. Патрикеевна победно воззрилась на юриста. Знай наших! «По большому счету, неплохо, -- прикидывал Иван Иванович. – Одной проблемой меньше. Мило, что девочка желает приносить пользу корпорации. В сущности, что у нее есть? Рыжий хвост, папа из провинциального эмвэдэшного начальства и год рождения, попадающий на те времена, когда Медведев еще был президентом. Сущая юница… Еще у нее есть Андрей Андреевич Волк, который от нее без ума. С его этой рыжей лисой волчина получает второй голос в Совете директоров». Волк – плотный тридцатилетний мужик в дизайнерском пиджаке от пошехонских виртуозов – звучно чмокнул свою… э-э-э… спутницу в щеку. Та ответила ему тем же с большим энтузиазмом. -- М-молодец, девочка! «Если бы нам не были так нужны его деньги! Живая проблема», -- с тревогой всматривался в будущее Тяжелов. Говорят, Волк протестовал, когда Ярославль переименовывали в Ганди. Не понравилось ему, что столицу родной области отиндусили в особо циничной форме… Как он бизнес-то сохранил после этого? «Видать, до ужаса волевой нам достался зверь…» После слов Тяжелова «под мою ответственность» Сакс расслабился. -- Что ж, Иван Иванович, будем считать, что квоту на феминисток мы закрыли. Следующая позиция в вашем списке это ведь… э-э-э… представитель гей-общественности? Сакс произнес верную формулировку. Он всегда произносил верные формулировки. У него профессия такая – произносить и писать верные формулировки… И напоминать таким, как Тяжелов, что по нынешним временам верная формулировка – всему голова. Потому что Иван Иванович никак не мог отвыкнуть от формулировок жизненных. А кто нынче живет как в жизни? Только непроходимые суицидники. Поэтому Тяжелов использовал не один, а два списка. Первый из них был намертво вбит в электронный бланк протокола нынешнего собрания. И там, после фамилий Волк, Патрикеева, Тяжелов, Сакс и Ботвинник, начинался раздел «квоты на социальных кредиторов». Все группы «социальных кредиторов» обозначались не то что верными, а, можно сказать, выстраданными на собственной боли и потерях формулировками: 1. Экологист (варианты: защитник прав животных, защитник прав растений, защитник окружающей среды, представитель «Русской партии зеленых», представитель клуба «Архитекторы зеленого рая»…); 2. Этнокредитор (варианты: защитник прав этнических меньшинств, борец за права малых народов, представитель народа, в отношении которого Россия имеет официально признанный исторический долг); 3. Феминистка (огромный список вариантов); 4. Представитель гей-общественности (147 вариантов, но пригодны только представители официально зарегистрированных организаций. Сноска: акт нетрадиционных сексуальных отношений, продемонстрированный при трех свидетелях и зарегистрированный нотариусом, доказательством принадлежности к гей-сообществу с 01.01.2022 года не считается). Ну, тут понятно, мало ли что человек с голодухи вытворит! Вот если он состоит в общине, которая числится в реестре и регулярно платит государству налоги, тогда он – честный гей. Или же он предъявил нечто при трех свидетелях, но в период по 31 декабря 2021 включительно – закон обратной силы не имеет; 5. Афророссиянин (без вариантов); 6. Альтернативно здоровый человек (варианты: носитель СПИДа и еще шести неизлечимых инфекционных заболеваний. Сноска: только по предъявлению медицинской справки); 7. Ветеран правозащитного движения (220 вариантов. Сноска: защитники прав русского, украинского, белорусского и сербского народов исключаются. Вторая сноска: защитники прав официально зарегистрированных традиционных конфессий исключаются). Но это -- электронный протокол. Его увидят и оценят десятки людей. Тут всякое неправильное слово тащит за собой статью Уголовного кодекса, а то и целый ворох статей. Ради административной простоты и ясности Иван Иванович пользовался еще и маленьким блокнотиком, содержимое которого никто, кроме него самого, ни при каких обстоятельствах не увидит. Говорят, Василий Владимирский загремел из больших вождей корпоративного бизнеса сразу после того, как любимая тёща предъявила его блокнотик парням из Общества реального гуманизма. Теперь сидит бедняга в Кинешме без гроша… В блокнотике Ивана Ивановича стояло: 1. Зелёнка; 2. ТаджЫк; 3. Феминистка; 4. Пидор; 5. Негр; 6. Спидоносец; 7. Деньгорад. В первом раунде Иван Иванович закрыл аж две позиции одним ходом -- за счет домашней заготовки. Тихая и милая художница, его давняя знакомая, любила кошек больше всего на свете. Она состояла в трех кошкозащитных организациях и готова была за бесплатный корм для своих сорока питомцев не то что числиться в Совете директоров, а если понадобится, то и банк ограбить. Именно за вежливое и немного застенчивое ограбление банка она отсидела четыре года, но это было так давно! Тяжелов называл ее Олей, хотя в действительности ее имя было Одонгэрэл – «звездный свет» по-бурятски. А буряты давно и прочно входили в число таджЫков. Очень хорошая, очень ценная женщина. Редкий по нынешним временам экологист, ни разу не попытавшийся взорвать электростанцию, взять в заложники семью китобоя или поджечь охотничий домик… Во втором раунде Патрикеевна выявила свое нутро матерой феминистки. В-третьем… -- Федор Мартинович, мы ведь двигаемся традиционным путем? Как и в прошлый раз? -- Да, Иван Иванович, буду рад помочь вам. Еще одна позиция закрылась. Неплохо. Правда, главные проблемы еще впереди… В этот момент Волк повернулся к своей Лисовете и вполголоса осведомился: -- А что там с пидорами? Я не понял… Патрикеевна пожала плечами. Мол, московские понаторели, как-нибудь разберутся, у них, гляди-ка, всё схвачено. Тяжелов в первый момент подумал, что ослышался. К пятидесяти годам уже и слух не тот… Слово «пидор» нельзя произносить вслух! Таково правило номер один современной деловой этики. Но вот Сакс всего на три года моложе, а по тому, как вскинулись его черные усики, ясно без комментариев: и он слышал. Юра Варнак, помощник Тяжелова и восходящая звезда корпоративного менеджмента, вскинулся было разъяснить политику фирмы, но Иван Иванович остановил его: -- Потом. На финише. Юра кивнул понимающе. «Волнуется молодое дарование… Сейчас его выход». -- Что – на финише? – с оттенком «да, я нарываюсь» спросил Волк. – В смысле, я не понял, что – потом? Ведь что-то у нас будет потом, нет? -- Вот потом и объясню, -- ответил ему Тяжелов. Они посмотрели друг на друга как два пса – большой, серьезный, признанный вожак стаи, и поджарый, наглый, желающий проверить, не пора ли вожаку на покой. Волк первым отвел глаза. Но… не признал. Видно, что – не признал. Просто отложил выяснение иерархии до более удобного случая. Тяжелов почему-то подумал, что Волк – в своем праве. Молодой злой волк. -- Ну а теперь, Юра, удивите нас. Вы знаете условия игры. О да, еще бы ему не знать. Вакансий в Совете директоров «Рустеха» осталось две, а незакрытых позиций по кредиторским квотам – три. И если Варнак закроет сейчас все три одним ходом, ему полагается приз – оставшаяся вакансия. Варнак встал, поправил галстук и нервно откашлялся. «Брось, парень, мы все отлично понимаем, что ты ничуть не волнуешься. У тебя был месяц на домашнюю работу, и ты ее, вот как Бог свят, довел до последней точки». -- Хочу представить вам, господа, Гарри Тандерболта. Секретарша вкатила инвалидное кресло с афронегром ветхого возраста. Сакс и Варнак, понимающе посмотрев друг на друга, принялись отыгрывать профессиональный дуэт аллегро ми-бемоль мажор. Сакс: -- Гражданин РФ? Варнак: -- Вот уже две недели. -- Русский язык? -- В рамках необходимого. -- Медсправка по СПИДу? -- Идеальная. -- Сколько протянет? -- Не меньше года. -- Что защищал и когда? -- Регулярный участник маршей вузовских преподавателей в защиту права женщины на аборт. Зарегистрирован как почетный член Оргкомитета. -- Вузовский преподаватель? -- Тоже почетный. Раз в год, на день Благодарения, читает в Портлендском университете имени святой Моники Левински лекцию о том, как он в детстве видел преподобную Монику, и что она была за человек. Сакс повернулся к Тяжелову и сделал губами характерное движение: вопросов больше нет. Тогда Иван Иванович задал главный вопрос: -- Сколько? Почетный член Оргкомитета булькнул нутром, пробуя на язык варварские русские слова, и произнес генеральную реплику: -- Трынацт тисеч ойробаксез манф… м-м-м-месячны. Варнак покачал головой: -- Договаривались на десять. Тяжелов прикинул: даже в этом случае вариант просто отличный. Специальное агентство по корпоративному квотированию содрало бы двадцать пять и никак не меньше. Молодец, Варначище, получишь свою вакансию. Но и борзость спускать нельзя. -- Eleven thousand, -- спокойно произнес Тяжелов. Спидоафр издал возмущенное бульканье на смеси английского, русского и портового. Что-то про ущемление прав меньшинств. -- Федор Мартинович, ваш ход. Сакс флегматично сообщил Тандерболту: -- I’m a lawyer. Eleven thousand. That’s enough. Усики главного юриста воинственно приподнялись, словно у какого-нибудь аристократа, у герцога или, прости, Господи, еще у барона какого-нибудь с богемными вкусами, в момент решающей дискуссии о достоинствах импрессионизма. Бульканье немедленно прервалось. Гражданину РФ дали бумаги и показали, где подписать. Он подписал. Его выкатили. (3 Comments |Comment on this)
11:42 pm	Санкт-Петербург — мечта о Европе, которая не сбылась Вот моя статеечка в "Фоме", уже вызвавшая бурю несогласия со стороны петербургских интеллектуалов. Оригинал взят у foma_magazine в Санкт-Петербург — мечта о Европе, которая не сбылась С XVIII века в России продолжается диалог двух городов, поочередно носящих державный венец столицы. Москва и Петербург давно привыкли оппонировать друг другу. И в сознании миллионов образованных людей их спор представляет собой символическое противостояние двух периодов русской истории, более того, двух маршрутов исторического развития. Двигаясь от Москвы к Петербургу и обратно, страна выбирала не просто одну из точек на карте. Она выбирала себе судьбу. В 2012 году Россия отмечает странную дату — трехсотлетие переноса столицы из Москвы в Санкт-Петербург. Юбилей празднуется без той роскоши, с которою было обставлены торжества на 300-летие основания Санкт-Петербурга. Фактически он едва заметен. Что ж, отсутствие помпезных затей можно понять. Ведь дата эта очень условна: не существует указа Петра I, где бы шла речь о придании новому городу столичного статуса. Переезд важнейших правительственных учреждений растянулся на много лет. Начался он приблизительно в 1710 году, а 1712-й отмечен в этом затяжном процессе важной вехой: Москву покинул царский двор и посольства нескольких западноевропейских держав. Здесь же, в недавно основанном портовом центре, постепенно создавались доселе невиданные ведомства. Положение главного правительственного средоточия после серьезных колебаний окончательно утвердилось за Петербургом лишь в 1730-х годах, при императрице Анне Иоанновне. Иначе говоря, 1712 год как дата «смены столицы» не то что бы неверная цифра, нет, скорее почти бессмысленная. Технические детали крайне неторопливого перетекания властных функций из Москвы в Петербург ныне могут заинтересовать разве что узких специалистов по политической истории XVIII века. Тем не менее эфемерное «трехсотлетие» отнюдь не пустой звук. Оно как минимум дает повод для разговора о том историческом периоде, который называют «петербургским». Город на Неве сыграл роль живого символа для двух столетий в биографии России. Говоря о нем, невозможно отделаться от впечатления, что одновременно говоришь об Империи. Притом об Империи не столько русской, сколько европейской... Читать далее... (2 Comments |Comment on this)
11:36 pm	БЫЛ СЕГОДНЯ НА ПРЕСТОЛЬНОМ ПРАЗДНИКЕ У О. ВСЕВОЛОДА ЧАПЛИНА ВО ХРАМЕ -- НИКОЛЬСКОМ НА ТРЕХГОРКЕ... ...и порадовался тому, какую красивую территорию получила там Церковь. Всё утопает в зелени, всё в цвету, тихий район, рядышком -- причудливая университетская обсерватория. Прежние обитатели крепко загадили тамошние строения, ну да ничего: куда приходит Церковь, туда приходит порядок. (2 Comments |Comment on this)
Monday, May 21st, 2012
12:02 am	ЛАДИЛ ЛИ А.С. ПУШКИН С ЖЕНОЙ? КАРАМЗИНСКИЙ КЛУБ ОБСУДИТ КНИГУ Л.ЧЕРКАШИНОЙ "НАТАЛИЯ ГОНЧАРОВА" ...24 мая 2012 года. В сборнике статей Ларисы Черкашиной "Наталия Гончарова", напечатанном в серии "Великие исторические персоны" изд-ва "Вече", затрагиваются спорные вопросы семейной жизни Александра Сергеевича: история сватовства (воистину от инфаркта к инсульту!), как ладили свадьбу (от инсульта к почечным коликам!), как и на что жили молодые, до какой степени радовала их совместная жизнь... Ведущий -- Глеб Елисеев. Заседание открытое, посетить его могут все желающие. Обсуждение пройдет 24 мая, В ЧЕТВЕРГ. Начало -- в 18.30. Адрес: Улица БОЛЬШАЯ НИКИТСКАЯ, дом 50. Это особняк на пересечении Большой Никитской и Скарятинского переулка. Вход -- маленькая стеклянно-деревянная дверь советского вида со стороны Скарятинского переулка. Внутри -- Московская городская организация Союза писателей РФ. Пройти на 2-й этаж, в конференц-зал. Как найти это место: Ближайшее метро -- ст. "Баррикадная". Выход там один. От выхода повернуть налево, перейти Садовое кольцо и зайти в самое начало ул. Большой Никитской. Идти прямо, искомый дом -- метров за 300-400 до площади Никитский ворот. Всего от метро -- минут 10 ходу. Харчи с собой приносить!!! ПЕРЕПОСТ ЖЕЛАТЕЛЕН (Comment on this)
Sunday, May 20th, 2012
12:46 am	БЫЛ ВЧЕРА В ТРОИЦЕ-СЕРГИЕВОЙ ЛАВРЕ И, ВОЗВРАЩАЯСЬ ОТТУДА, ПОЛУЧИЛ МЫСЛЬ, КОТОРАЯ... ...очень точно отражает постЛаврское состояние: Лавра наполняет энергией, Лавра наполняет силой, Лавра наполняет жизнью. Едешь туда невыспавшимся, усталым, волнуешься, насколько толково подобрал материал к очередному докладу в тамошнем Лектории... А едешь оттуда в полной безмятежности, в тепле и свете. Радость в тебе, радость рядом с тобой, радость вокруг тебя. Я делал там сообщение о патриархе Гермогене. Говорил не Бог весть как, но, кажется, и глупостей не сказал. И... очень теплое было чувство, когда возвращался. (Comment on this)
Friday, May 18th, 2012
2:56 am	"Князь Д. М. Пожарский как представитель русской служилой аристократии" (один мой доклад), часть 2 Начало тут: http://volodihin.livejournal.com/808630.html Зато в смутные годы он стал одной из самых заметных фигур Московского государства. Любопытно, что «дворовым» (придворным) чином стольника Дмитрий Михайлович дорожил, не опускал его при титуловании. И в официальных документах Совета всея земли его нередко называли «стольником и воеводой». Так, например, начинается «окружная грамота», написанная в Ярославле 8 апреля 1612 г.: «Великия Росийския державы Московского государства от бояр и воевод и стольника и воеводы от князя Дмитрея Михайловича Пожарского с товарыщи…» . Любопытно, что на «затылье» земских грамот, в списке «рукоприкладств», имя князя Д.М. Пожарского стоит далеко не первым, а всего лишь в конце первого десятка . Он – старший военачальник земского ополчения, но не далеко самый знатный из служилых аристократов, примкнувших к земцам. Традиция не позволяет при составлении официальных бумаг игнорировать этот факт. С осени 1612 г. объединенное земское правительство рассылает грамоты от имени «боярина и воеводы князя Дмитрея Тимофеевича Трубетцкого да стольника и воеводы князя Дмитрея Михайловича Пожарского» . Пожарский – второй: он возглавлял воинство победителей, но Трубецкой и знатнее его, и чином выше. Лишь в 1613 году Земский собор дарует ему думный чин боярина и, позднее, уже при Михаиле Федоровиче, он будет занимать крупные воеводские и административные посты. Разрыв между положением князя Д.М. Пожарского в 1605 году, при восшествии на престол Лжедмитрия I и в 1613 году, при восшествии на престол основателя династии Романовых Михаила Федоровича, огромен. В мирное время, при господстве местнической системы, обеспечивавшей привилегии для нескольких десятков знатнейших родов, никто не мог «скакнуть» из стольников в бояре. А представитель довольно скромного, хотя и «родословного» семейства Пожарских вообще не имел шансов выслужить боярский чин. Ни последовательно, т.е. постепенно проходя промежуточные чины, ни «скачком», как произошло в действительности. При Борисе Годунове и Лжедмитрии I князь не принадлежал к числу представителей военно-политической элиты России, а в 1613 он уже являлся таковым несомненно. Когда же произошел перелом в его служилой карьере? По всей, видимости, предпосылки к этому создались при Василии Шуйском. В годы царствования Василия Ивановича (1606—1610 гг.). Пожарский наконец-то выбился на воеводскую должность. По понятиям послепетровской России – вышел в генералы. Он активно ведет боевые действия, защищая столицу от польско-литовских шаек и русских бунтовщиков. Под Коломной (1608) Дмитрий Михайлович осуществляет в ночное время стремительное нападение на лагерь вражеского войска. Противник разбегается, в панике бросив армейскую казну. Дмитрий Михайлович показывает себя опытным и решительным военачальником. Он заработал повышение по службе честным воинским трудом. Именно тогда, в разгар Смуты, самым очевидным образом проявляется воинское дарование Пожарского. Начав с коломенского успеха, проследим основные факты в его боевой карьере. Годом позже князь разбил в жестоком сражении отряд мятежника Салькова. Дореволюционный историк Иван Егорович Забелин сообщает, что Пожарский за заслуги перед престолом награжден был новыми землями, а в жалованной грамоте, среди прочего, говорилось: «...против врагов стоял крепко и мужественно и многую службу и дородство показал, голод и во всем оскуденье... терпел многое время, а на воровскую прелесть и смуту ни на которую не покусился, стоял в твердости разума своего крепко и непоколебимо, безо всякия шатости...» В 1610 г., будучи на воеводстве в Зарайске, Дмитрий Михайлович дал отпор буйной толпе изменников, желавших сдать город очередному Лжедмитрию. Запершись в крепости и не пустив туда стихию измены, Пожарский выстоял, а потом принудил бунтовщиков к покорности. Между тем, сам факт пребывания на воеводском посту в Зарайске говорит о многом. Зарайск – один из узловых пунктов русской обороны от татарских набегов с юга, город с каменным кремлем. Назначение возглавлять гарнизон в таком месте, во-первых, свидетельствует о высоком служебном положении военачальника, и, во-вторых, о доверии со стороны государя. Василий Шуйский ставил и ставил князя на крупные воинские посты, поскольку тот выказывал преданность и одерживал победы. В условиях «кадрового голода», образовавшегося вокруг царя Василия Ивановича из-за т.н. «тушинских перелетов», Пожарский оказался как нельзя кстати: им заменили, быть может, людей более знатных, но менее результативных на поле брани и менее лояльных по отношению к монарху. Начало тут: Пожарский служил царю Василию Ивановичу честно и дрался с его врагами искусно. В период правления Шуйского, никак не ранее, за Дмитрием Михайловичем закрепляется репутация умелого и твердого полководца. А она, в свою очередь, сделает его впоследствии привлекательной фигурой в глазах руководителей нижегородского земского ополчения. Пожарский будет призван ими на высший командный пост, хотя ополчение могло заручиться поддержкой фигур значительно более знатных, т.е. стоящих гораздо выше -- по меркам мирного времени. Следует подчеркнуть, что в годы царствования Василия IV Ивановича, несмотря на упоминавшийся выше «кадровый голод», кн. Д.М. Пожарский думных чинов еще не достиг. И лишь временное «отключение» местнической системы в условиях земского освободительного движения позволило ему подняться к высшим чинам старомосковской служебно-иерархической лестницы. Таким образом, служилая биография князя Д.М. Пожарского выкована Смутой, нарушением принятого в старомосковском обществе порядка вещей. Несколько видных ряд деятелей смутного времени поднялись тогда вопреки этому порядку, и Пожарский – один из них, самый видный. Его карьера – результат выдающихся тактических способностей и высоких нравственных качеств, которые проявились в чрезвычайных обстоятельствах всеобщего социального катаклизма и не получили бы такой возможности в рамках устоявшегося социального строя. ПЕРЕПОСТ ПОЗВОЛИТЕЛЕН (3 Comments |Comment on this)
2:54 am	"Князь Д. М. Пожарский как представитель русской служилой аристократии" (один мой доклад), часть 1 Князь Дмитрий Михайлович Пожарский – не только фигура, ставшая живой легендой русского народа. Это еще и представитель военно-политической элиты Московского государства, служилая карьера которого представляет собой наглядную иллюстрацию масштабных перемен, происходивших в социальном составе отечественной служилой аристократии периода Смуты. Дмитрий Михайлович родился в 1578 году, и о детстве и молодости его почти ничего не известно. Он принадлежал к роду, не относившемуся к числу особенно знатных и богатых, но и не захудалому. Пожарские были Рюриковичами, происходили из древнего семейства Стародубских князей. Более того, они являлись старшей ветвью Стародубского княжеского дома ; правда, сам Дмитрий Михайлович происходил от одного из младших колен. Он носил родовое прозвище «Немой», унаследовав его от деда, Федора Ивановича. Это прозвище князь Дмитрий передаст и своим сыновьям, Петру и Ивану . Как видно, в этой отрасли разветвленного семейства ценили молчунов… В XVI веке род Пожарских пришел в упадок, потерял старинные вотчины . Младшие ветви Стародубского княжеского дома – Палецкие, Ромодановские, Татевы, Хилковы – обошли Пожарских по службе. Такое «захудание» приключилось от их относительной бедности, а еще того больше — от опал, наложенных при Иване IV. Этот факт обнародовал еще Л.М. Савелов, замечательный дореволюционный специалист в области генеалогии, исследовавший историю рода Пожарских. В те времена показателем высокого положения любого аристократического рода были назначения его представителей воеводами в полки и крепости, наместниками в города, пребывание на лучших придворных должностях, а также в Боярской думе. Для того, чтобы попасть в Думу, требовалось получить от государя чин думного дворянина, окольничего или боярина. На протяжении XVI столетия десятки аристократических родов добивались «думных» чинов, сотни — воеводских. Но у Пожарских ничего этого не было. Их назначали на службы более низкого уровня — не воевод, а «голов» (средний офицерский чин), не наместников, а городничих (тоже рангом пониже). Если переводить служебные достижения родни Дмитрия Михайловича в термины более позднего времени, а именно Российской империи, то получится, что семейство его давало России военачальников уровня капитанов и майоров, т.е. среднего офицерства (приблизительно IX-VIII классы по «Табели о рангах» ). Многие из них в разное время погибли за отечество. Не вышли они ни в бояре, ни в окольничие, ни даже в думные дворяне, несмотря на знатность (представители младших ветвей Стародубского княжеского дома бывали в Думе многократно). И когда кого-то из них судьба поднимала на чуть более высокую ступень — например, на наместническую, то он гордился такой службою, хотя она могла проходить где-нибудь на дальней окраине державы, в Вятских землях. Если бы ни высокое «отечество», т.е. древняя кровь Рюриковичей и хорошее родословие, Пожарские могли бы «утонуть» в огромной массе провинциального «выборного дворянства» -- людей, едва заметных при дворе. Таким образом, в детские годы князя Д.М. Пожарского его семейство находилось в униженном состоянии, не имело места в составе военно-политической элиты и даже не могло надеяться на возвышение за счет служебных достижений. Ничуть не исправилось положение рода при сыне Ивана IV — царе Федоре Ивановиче. Как и все дворяне, или, словами того времени, «служилые люди по отечеству», Дмитрий Михайлович с молодости и до самой смерти обязан был служить великому государю московскому. Начал службу он с небольших чинов как раз при Федоре Ивановиче (1584—1598 гг.). В 1587 или самом начале 1588 г. отец Д. М. Пожарского ушел из жизни, оставив двух сыновей (Дмитрия и младшего -- Василия), а также дочь Дарью. Отцовское поместье (незначительное по тем временам -- всего 405 четвертей) по указу царя Федора Ивановича было передано Дмитрию и Василию Пожарским с требованием, чтобы они вышли на государеву службу, достигнув 15 лет . На исходе правления этого государя, в 1593 г., Дмитрий Михайлович начал служебную деятельность и был пожалован чином «стряпчего с платьем». Летом 1598 г. в списке «стряпчих с платьем» молодой князь Д. М. Пожарский занимает последнее место . Очевидно, стряпчим он стал незадолго до того. Равным с ним положением обладало при дворе несколько десятков аристократов и дворян, таких же стряпчих. Эти люди прислуживали царю за столом, бывали в рындах – оруженосцах и телохранителях монарха -- да изредка исполняли второстепенные административные поручения. В виде исключения кого-то из них могли назначить на крайне незначительную воеводскую службу. Чуть более видное положение родня Дмитрия Михайловича заняла при царе Борисе Федоровиче Годунова (1598—1605 гг.), претерпев, правда, в начале царствования новую многолетнюю опалу . Пожарские набрались смелости и даже начали вступать в местнические тяжбы – с князьями Гвоздевыми и Лыковыми. Удалось вернуть кое-что из родовых вотчин . Как тогда говорили, молодой Пожарский и его мать Мария были у царя «в приближении». Мария Пожарская заняла видное место в свите царевны Ксении — дочери царя Бориса. Энергичная мать, вероятно, способствовала продвижению сына. Кроме того, родней Пожарским приходились крупные деятели приказного аппарата – дьяки Щелкаловы. Они могли принять меры к возвышению Пожарских на служебно-иерархической лестнице . Но затем Дмитрия Михайловича постигла опала, отдаление от престола и переход на рядовые армейские службы. Все эти перипетии в судьбе незначительного и невлиятельного рода остались малозаметными событиями для современников. Государев двор того времени включал в себя огромное количество титулованной аристократии, куда выше знатностью и влиятельнее Пожарских. В Смутное время князь Дмитрий Михайлович вступил с возвращенным при Борисе Годунове чином стряпчего или, возможно, чуть более высоким -- стольника . Но и чин стольника заметно уступал по значимости «думным чинам» -- боярина, окольничего, думного дворянина. Если грубо и приблизительно перевести на язык воинских званий Российской империи, стольник представлял собой нечто соотносимое с полковничьим чином сухопутных войск (VI класс «Табели о рангах» ). Стольники в иерархическом отношении были чуть выше, чем стряпчие с платьем (но незначительно). Карьера по тем временам хорошая, лучше, чем у большинства предков Д.М. Пожарского, но без особенного блеска. Ни в Боярской думе, ни в воеводах Дмитрий Михайлович не бывал, наместничества не получал. Итак, можно констатировать: князь Дмитрий Михайлович Пожарский к началу Смуты не входил в состав военно-политической элиты Московского государства. Его служебное положение не позволяло ему претендовать на получение «думного чина» или крупной воеводской должности. Продолжение тут: http://volodihin.livejournal.com/808876.html ПЕРЕПОСТ ПОЗВОЛИТЕЛЕН (3 Comments |Comment on this)
2:42 am	СТОКГОЛЬМСКИЕ ШХЕРЫ Иногда вспоминаю и всегда чувствую, что это очень притягательный ландшафт. Россыпь островков и островочков с домиками, лодочками, деревцами... Притягательный в первую очередь тем, что всякий острововладелец может чувствовать себя защищенным от избыточной людности современной жизни и всегда имеет возможность погрузить себя в блаженное уединение. Что, в сущности, еще надо человеку, когда у него есть остров, домик и лодочка? Разве что посадить яблоню и завести кота. Или другого человека. (Comment on this)
Wednesday, May 16th, 2012
5:39 pm	РЕЦЕНЗИЯ НА SNUFF ПЕЛЕВИНА. Часть 2. Начало здесь: http://volodihin.livejournal.com/807824.html Второй маршрут доставляет Пелевина к странному, непрочному, но все-таки успеху. Прежде всего, эзотерическая дидактика на сей раз не приводит к очередной «радужной реке». По инерции автор, конечно, обращается к эзотерщине. Секс-кукла с интеллектом гуманитарного института время от времени принимается вещать в эзо-просветительском духе. Но длинные ее монологи звучат на сей раз как «пьеса для механического пианино» -- затверженно, без огня и даже с привкусом иронии по отношению к самой «ораторше». Остается впечатление, что сам Пелевин устал вещать от имени мирового сознания, но окончательно отказаться от него… как-то неудобно. Да, отказаться не получилось, однако сдвинуть на второй план – вполне. И в этом заключается серьезное изменение творческой манеры Пелевина. Автор следует модной теме «постапоклиптического мира» -- общества, живущего на обломках старой цивилизации, в условиях технического деграданса и полной утраты всех высоких смыслов. Не повлияло ли на него «триумфальное шествие» межавторских проектов S.T.A.L.K.E.R и «Вселенная метро-2033» с их массированным «постапокалом»? Пелевин рисует три потскатастрофные цивилизации: Биг Бизантиум (либерпанковский аналог современной западной цивилизации, доведенной до предельного идиотизма), Уркаганат (либертарианский аналог современной России «с пристяжными», погруженный в грязь, кровь, нищету и дурость), а также… некую милую пейзанскую вариацию на тему Жан-Жака Руссо. Она представляет собой нечто новое в творчестве Пелевина. Сельская тишь, простота отношений, отказ от бурного техницизма мегаполисов, от лживых идеологий, от пресыщенности технологиями виртуального мира. Пожив на просторах нищего, пьяного, свирепого Уркаганата, а потом попробовав первертных «прелестей» Бизантиума, один из двух главных героев оказывается за пределами «ойкумены», в обществе свободных, сильных и чистых людей. И он ни при каких обстоятельствах не вернется. Второй главный герой, прочно укорененный в реальности Бизантиума, не способен к побегу, а значит, не пригоден для спасения. Он страстно желает уничтожить беглеца, он пытается совершить убийство, да руки коротки. И хотелось бы сказать: пелевинский де-урбанизированный рай – не более чем портрет дауншифтинга! Но нет, звучит в кратком описании этой руссоистской цивилизации искренность, столь необычная для изощренного трикстера-Пелевина. Как будто паяц пытается сорвать маску, а маска уже намертво приросла к лицу, и рвется кожа, рвется плоть, кровь течет по плечам… Автор романа преподносит и другую неожиданность. С той же прямотой, с той же эффектностью, с какими раньше Пелевин «деконструировал» СССР и РФ, он разносит Европу и Америку. В «S.N.U.F.F.’е» крепко достается либерализму, феминизму, «правам меньшинств» и «демократической журналистике». Советский взгляд на мир был пустотой? Ну так и либеральный взгляд на мир – та же пустота, лишь декорированная чуть посложнее. Просто еще несколько «глыбищ», только взятых для деконструкции из иного культурного пространства. Деконструировали? Итог: никакого отличия. Аналогичная бессмыслица. «Чума на оба ваши дома!» -- словно восклицает он вслед за Шекспиром. Автор этих строк никогда не сочувствовал антимиссионерам: слишком часто они лишают прочности то, без чего нормальная жизнь человеческая в принципе невозможна. Но данный конкретный антимиссионер хотя бы оказался храбрым и последовательным человеком. Не испугался потерять благорасположение либеральной критики, холившей его и лелеявшей, когда он гвоздил предметы, для нее не родные. Он довел свою схему абсолютной «пустоты» до логического завершения. Он остался нравственным релятивистом до конца, он был до конца логичен в своем безбожном сумасшествии. Уж ни в чем нет смысла – так ни в чем! Уж ничто не свято – так ничто… Разве только… хорошо бы пожить на природе, в тишине и покое. ПЕРЕПОСТ ВОЗМОЖЕН (5 Comments |Comment on this)
5:37 pm	РЕЦЕНЗИЯ НА SNUFF ПЕЛЕВИНА. Часть 1. ЧУМА НА ОБА ВАШИ ДОМА! Виктор Пелевин S.N.U.F.F. Москва, ЭКСМО, 2012. Если писатель твердо усвоил некое мировидение, оно начинает мощно влиять на его тексты, на его эстетическое развитие, на его литературную карьеру, наконец. Чем уже это мировидение, тем труднее писателю развиваться. Русская традиция велит ему не только развлекать читателей, но и сеять «разумное, доброе, вечное…». А поскольку литератор усвоил какую-то одну разновидность разумного-доброго, поклонники его таланта рано или поздно научатся, еще не раскрыв книги, безошибочно предсказывать, какая «в финале пребудет мораль…». Когда взгляд на мир, коим вооружился писатель, основывается на широком фундаменте, когда философия или вера, покорившая писательское сердце, сложна и многогранна, тогда и читатели нескоро обретают навык предсказывать его «финишный напев». Но если нет ни широты, ни многогранности, -- о, плохо дело, даже очень большому таланту предстоит тяжкая борьба с самоповторами. Виктор Пелевин сам для себя поставил крайне сложные «условия игры». Ясно видно, что с первых книг, принесших ему известность, с «Омона Ра», с «Чапаева и Пустоты», он придерживался поп-эзотерики. Иными словами, сгустка разнообразных эзотерических учений, большей частью восточных (но к нему и Кастанеда залетел, у него и барон Суббота на коленях посидел), принятых в большом упрощении. Эзотерическая попса исправно водила рукой Пелевина и сделалась чем-то вроде визитной карточки писателя. Отсюда бесконечный мотив о нереальности или, вернее, не-существования окружающего: нет ни формы, ни содержания, ни наблюдаемого, ни наблюдателя. Есть один лишь сон мирового сознания, и мы – со всем богатством внутреннего мира любого человека – всего лишь кванты бесконечного процесса его мышления, частицы его идей и видений. Отсюда же возникла колоссальная проблема самоповтора – источник бесконечных укоризн со стороны критики. Со времен «Чапаева и Пустоты» подавляющее большинство крупных вещей Пелевина заканчивается «просветлением» или «осуждением непросветившегося». «Просветленный» осознает, что он – пустота, фрагмент чужого мыслительного процесса, и с радостью растворяется в «радужной реке» мирового сознания. Он избавляется от страданий этой жизни. Так произошло с Чапаевым и его соратниками («Чапаев и Пустота»), одной умненькой лисичкой-оборотнем («Священная книга оборотня»), графом Т («Т») и т.п. «Как ему хорошо, идите за ним!» -- подталкивает Виктор Олегович читателей, указывает на «положительный пример» очередного «просветленного» персонажа. Но некоторые непонятливые, имея самые прямые и ясные намеки на то, как устроен мир, обучаясь у истинных духовных светил, всё равно никак не желают прямой дорогой топать в «радужную реку». А всё почему? От привязанности к тленным материальным ценностям нашего мира -- к барахлу, деньгам и славе, иначе говоря. Наилучший пример подобного персонажа в творчестве Пелевина – Вавилен Татарский из «Generation P». Некоторые персонажи идут по пути «просветления», но без достаточной тщательности, вот и обходит их драгоценная «радужная река». Так, не досталась она Котовскому из «Чапаева и Пустоты». Стандартный финиш многим набил оскомину, а поп-эзотерика другой «высокоморальной» развязки предложить не может. И Пелевин нашел два маршрута к решению этой проблемы. Первый из них – превращение текста в «минное поле приколов». Примерно с «Generation P» резко возросла «ребусистость» и «каламбуристость» текстов Пелевина. Особенно хорошо это стало видно в «Священной книге оборотня». Пелевин поставил на то, чтобы увлечь читателя вовсе не предсказуемой эзотерической дидактикой, а бешеным количеством текстовых «аттракционов»: неистощимой игрой слов, остроумными афоризмами, парадоксальными высказываниями, гэгами, комичными ситуациями и превращением фундаментальных основ культуры в сборник анекдотов. Между ним и Евгением Лукиным есть общая черта: и тот, и другой – своего рода «антимиссионеры». Дай хоть Пелевину, хоть Лукину чью-нибудь святыню, они поиграют немножечко, а потом половина адептов постыдится прежнюю свой символ веры ночью на заборе написать… Но у Лукина таков творческий метод: свято одно – не создавай себе кумира. А у Пелевина это прежде всего художественный прием: разнести в крошку такие глыбищи как «Родина», «христианство», «гений Пушкина», «гений Толстого», «полет Гагарина», «путинская стабилизация» (для Пелевина это равно бессмысленные словосочетания) -- значит дать великолепную пищу иронии и абсурдизму, а они чрезвычайно привлекательны для читателя. Подобный «каламбуристый» текст требует большого тщания, его создание – долгая, трудоемкая работа. И в конечном итоге ресурс пелевинского остроумия должен был истощиться. Так и произошло. Примерно со «Шлема ужаса» Виктор Олегович уже дает промахи, уже без прежней оригинальности выдерживает необходимый уровень хохмачества. Теперь ему удается взять столь же высокую планку, что и в конце 90-х – начале «нулевых», лишь один раз на две или три книги. Особенно подводит Виктора Олеговича то, что советская старина и фанерная громада современного российского государства уже разобраны им на шестеренки-гаечки, и заниматься их демонтажем по новой – тот же самоповтор… Материал для «разноса» иссяк. Второй путь – постепенный демонтаж собственного поп-эзотерического мировидения. Довольно удачный опыт был сделан Пелевиным в большой повести (маленьком романе?) «Числа». Нет там никакой мистики и эзотерики, никакого мирового сознания, а есть просто дурь, вбитая в голову тупым суеверным людьми. И из-под маски автора – неистового эзотерика выглядывает автор -- усталый агностик. Есть то, что есть перед носом, то, что подсовывает жизнь, а больше ничего нет… Никаких «тонких энергий». И вот «S.N.U.F.F.». В нем два маршрута слились воедино. Первый, «каламбурно-аттракционный» дает сбои. Роман по объему превосходит все прочие тексты Пелевина, и автор не сумел вытянуть его на одинаково качественном уровне. Остроумие его на сей раз выглядит как-то уж слишком плоско: время от времени выскакивает «анекдот с бородой», вроде «глобуса Украины». Множество длинных и сверхдлинных предложений, характерных для «высокого мэйнстрима», но неприемлемых в коммерческом тексте. Усталая «игра слов», в духе «демократуры» и «Уркаинского уркаганата». Некоторые главы оставляют впечатление страшной тягомотины – это у Пелевина-то, с его летящей ироничной манерой?! Выделка – не та. Без блеска, присущего его стилю лет семь-десять назад. Завершение здесь: http://volodihin.livejournal.com/808123.html ПЕРЕПОСТ ВОЗМОЖЕН (Comment on this)
2:29 am	БЕДА С РОМАНАМИ Насколько я помню росконовскую библиографию романов, за 2011 год вышло порядка 900 (!) свежих, притом более 700 НЕ связаны с межавторскими проектами. Казалось бы, романный рай, никак не иначе. А как секретарь литпремии "Филигрань" я вижу совсем иное: достойных претендентов в номинации "романы" -- кот наплакал. Не имею права раскрывать интригу, но в номинации "повести" было настоящее серьезное соперничество, там и тексты подобрались один другого краше. А в романах... беда. Некоторые члены жюри вообще отказывались давать предложения по романам. Другие жаловались: "Не за кого!" -- и давали какие-то компромиссные предложения. Кроме того, общий список номинированных романов в несколько раз шире четверки шорт-листников. Номинировалось-то более 20 книг! Но подавляющем большинстве случаев книгу называл один из критиков, и его мнение более ни с чьим не совпадало. Следовательно, даже интересные, качественные произведения романной формы либо мало кем прочитаны, либо... не стали "авторитетными текстами" в среде критиков. Интерес к роману, что ли, у критиков пропал? Или и впрямь так низко пал Ф-роман, что и предложить нечего? Скорее, и то, и другое. (8 Comments |Comment on this)
2:11 am	ШОРТ-ЛИСТ ПРЕМИИ Ф-КРИТИКОВ "ФИЛИГРАНЬ" "ФИЛИГРАНЬ" ежегодно вручается в последней декаде мая. В номинацию "ФИЛИГРАНИ" выдвигаются фантастические произведения вне зависимости от их форматной принадлежности, а также связи с тем или иным направлением фантастики. Единственный критерий номинирования: высокие литературно-художественные качества. Традиционно оглашается шорт-лист, куда входят все тексты, набравшие по результатам голосования критиков не менее 4 баллов (в соответствием с правилами голосования это означает, что номинаторов было гарантированно более одного). Шорт-лист ПО РОМАНАМ Галина М. "Медведки" Громов А. "Запруда из песка" Зонис Ю. "Инквизитор и нимфа" Семироль А. и О. "Полшага до неба" ПО ПОВЕСТЯМ Галина М. "Солнцеворот" Китаева А. "Отродье" Лукин Е. "Андроиды сраму не имут" Наумов И. "Прощание с Баклавским" Онойко О. "Летчик и девушка" Трускиновская Д. "Переводчик со всех языков" Тырин М. "Лекарь" ПО РАССКАЗАМ Бачило А. "Настоящик" Горнов Н. "Бриллиантовый зеленый" Дивов О. "Черные тени страны Советов" Каганов Л. "Магия" Кублицкая И., Лифанов С. (Шейла Кадар) "Имя йонти" Погодина О. (Ольга Боронихина)"Достойный противник" Синякин С. "Смерть в тихом парке" Тырин М. "Тайная комната" ЖЕЛАТЕЛЕН ПЕРЕПОСТ (Comment on this)
Monday, May 14th, 2012
2:59 am	О ФИЛЬМЕ ТИМА БЁРТОНА "МРАЧНЫЕ ТЕНИ" Средство от головы неплохое, пестренькое, живенькое... Одна беда: режиссер решал вопрос о том, что именно он снимает -- смешилку или страшилку -- в процессе съемок. Да так и не решил до самого финиша. Поэтому странное вышло впечатление: для страшилки слишком много хихикательных моментов, а для смешилки их явно не хватает. (3 Comments |Comment on this)